Вагинов Константин / Козлиная песнь

        Константин Вагинов.
         Козлиная песнь
 
 ---------------------------------------------------------------
      Origin: "Книжный шкаф" Андрея Носкова и Н.Колпия Ў http://noskoff.lib.ru/
 ---------------------------------------------------------------
 
 
 
 
 
 
      ПРЕДИСЛОВИЕ, произнесенное появляющимся автором
      Петербург  окрашен  для  меня  с  некоторых  пор  в  зеленоватый  цвет,
 мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. И на домах, и на лицах, и
 в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий.  Мигнет огонек
 -- и не Петр Петрович перед тобой, а липкий гад;  взметнется огонек  -- и ты
 сам  хуже гада;  и  по улицам не люди ходят: заглянешь под шляпку -- змеиная
 голова;  всмотришься в старушку  --  жаба сидит  и животом движет. А молодые
 люди каждый с мечтой  особенной: инженер обязательно хочет гавайскую  музыку
 услышать,  студент   --   поэффектнее   повеситься,  школьник  --   ребенком
 обзавестись, чтоб силу мужскую доказать. Зайдешь в магазин -- бывший генерал
 за прилавком стоит и заученно улыбается; войдешь в музей -- водитель  знает,
 что лжет, и лгать продолжает. Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя.
 
 
 
 
      ПРЕДИСЛОВИЕ, произнесенное появившимся автором
      Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас  не касается --
 автор по  профессии  гробовщик,  а  не колыбельных дел  мастер. Покажешь ему
 гробик -- сейчас постукает и узнает, из какого материала сделан, как  давно,
 каким  мастером,  и  даже  родителей покойника  припомнит.  Вот сейчас автор
 готовит гробик  двадцати  семи  годам  своей жизни. Занят он  ужасно. Но  не
 думайте, что с целью какой-нибудь гробик  он  изготовляет, просто страсть  у
 него такая. Поведет носиком -- трупом пахнет; значит, гроб нужен. И любит он
 своих покойников,  и  ходит  за ними еще  при  жизни, и  ручки  им  жмет,  и
 заговаривает, и исподволь доски  заготовляет,  гвоздики закупает, кружев  по
 случаю достает.
 
 
 
 
         "Глава I ТЕПТіЛКИН"
 
      В городе ежегодно звездные  ночи сменялись белыми ночами. В городе жило
 загадочное  существо  -- Тептелкин. Его часто можно  было видеть  идущего  с
 чайником  в  общественную   столовую  за  кипятком,  окруженного  нимфами  и
 сатирами.  Прекрасные рощи благоухали для него  в самых смрадных  местах,  и
 жеманные  статуи,   наследие  восемнадцатого  века,  казались  ему  сияющими
 солнцами из пентелийского мрамора. Только иногда подымал Тептелкин огромные,
 ясные глаза свои -- и тогда видел себя в пустыне.
      Безродная, клубящаяся пустыня, принимающая  различные формы.  Подымется
 тяжелый песок,  спиралью вьется к  невыносимому небу, окаменевает в колонны,
 песчаные  волны возносятся и застывают в  стены, приподнимется столбик пыли,
 взмахнет ветер верхушкой -- и человек готов, соединятся песчинки, и вырастут
 в деревья, и чудные плоды мерцают.
      Одним  из  самых непрочных  столбиков  пыли была  для  Тептелкина Марья
 Петровна  Далматова.  Одетая в  шумящее  шелковое  платье, являлась  она ему
 чем-то неизменным в изменчивости. И когда он встречался с ней, казалось ему,
 что она соединяет мир в стройное и гармоническое единство.
      Но  это  бывало  только  иногда.  Обычно  Тептелкин  верил  в  глубокую
 неизменность человечества: возникшее раз, оно,  подобно  растению,  приносит
 цветы, переходящие в плоды, а плоды рассыпаются на семена.
      Все казалось Тептелкину таким рассыпавшимся плодом. Он жил в постоянном
 ощущении разлагающейся  оболочки, сгнивающих  семян, среди уже  возносящихся
 ростков.
      Для  него  от  сгнивающей  оболочки  поднимались  тончайшие   эманации,
 принимавшие различные формы.
      В  семь  часов вечера Тептелкин вернулся  с кипятком в свою  комнату  и
 углубился  в бессмысленнейшее и  ненужнейшее  занятие.  Он писал  трактат  о
 каком-то неизвестном  поэте, чтоб  прочесть  его  кружку  засыпающих  дам  и
 восхищающихся юношей. Ставился столик, на столик лампа под цветным  абажуром
 и  цветок  в  горшочке.  Садились  полукругом,  и он  то  поднимал  глаза  в
 восхищении  к потолку,  то  опускал  к  исписанным  листкам.  В  этот  вечер
 Тептелкин  должен  был  читать.  Машинально  взглянув  на  часы,  он  сложил
 исписанные  листки и  вышел.  Он  жил на  второй улице Деревенской  Бедноты.
 Травка росла меж камней, и дети пели непристойные песни. Торговка блестящими
 семечками  долго шла за ним и упрашивала его купить остаток. Он посмотрел на
 нее, но ее не заметил. На углу он встретился с Марьей Петровной Далматовой и
 Наташей  Голубец.   Перламутровый  свет,   казалось  ему,  исходил  от  них.
 Склонившись, он поцеловал у них ручки.
      Никто не знал, как Тептелкин жаждал возрождения.  -- Жениться хочу,  --
 часто шептал он, оставаясь с квартирной хозяйкой наедине. В такие часы лежал
 он на своем  вязаном голубом  одеяле,  длинный,  худой, с  седеющими  сухими
 волосами.  Квартирная  хозяйка,  многолюбивая   натура,  расплывшееся  горой
 существо,  сидела у  ног его  и  тщетно соблазняла пышностью своих форм. Это
 была   сомнительная   дворянка,   мнимо  владевшая   иностранными   языками,
 сохранившая от  мысленного  величия  серебряную  сахарницу и  гипсовый  бюст
 Вагнера.  Стриженая,  как  почти все  женщины города,  она,  подобно многим,
 читала  лекции по  истории  культуры.  Но  в  ранней  юности она  увлекалась
 оккультизмом и  вызывала  розовых мужчин,  и в  облаке  дыма  голые  розовые
 мужчины ее целовали. Иногда она рассказывала,  как однажды нашла мистическую
 розу на своей подушке и как та превратилась в испаряющуюся слизь.